облеклась в полный траур. Правда, не могла она горевать очень много; ибо в
последние 
четыре года жила с мужем в совершенной разлуке, по несходству характеров, и 
производила ему пенсион. (У самого генерал-лейтенанта было всего только
полтораста 
душ и жалованье, кроме того знатность и связи; а всё богатство и Скворешники 
принадлежали Варваре Петровне, единственной дочери одного очень богатого 
откупщика.) Тем не менее она была потрясена неожиданностию известия и удалилась
в 
полное уединение. Разумеется, Степан Трофимович находился при ней безотлучно. 
Май был в полном расцвете; вечера стояли удивительные. Зацвела черемуха. Оба
друга 
сходились каждый вечер в саду и просиживали до ночи в беседке, изливая друг пред

другом свои чувства и мысли. Минуты бывали поэтические. Варвара Петровна под 
впечатлением перемены в судьбе своей говорила больше обыкновенного. Она как бы 
льнула к сердцу своего друга, и так продолжалось несколько вечеров. Одна
странная 
мысль вдруг осенила Степана Трофимовича: "не рассчитывает ли неутешная вдова на
него 
и не ждет ли, в конце траурного года, предложения с его стороны?" Мысль
циническая; но 
ведь возвышенность организации даже иногда способствует наклонности к циническим

мыслям, уже по одной только многосторонности развития. Он стал вникать и нашел,
что 
походило на то. Он задумался: "Состояние огромное, правда, но..." Действительно,

Варвара Петровна не совсем походила на красавицу: это была высокая, желтая,
костлявая 
женщина, с чрезмерно длинным лицом, напоминавшим что-то лошадиное. Всё более и 
более колебался Степан Трофимович, мучился сомнениями, даже всплакнул раза два
от 
нерешимости (плакал он довольно часто). По вечерам же, то-есть в беседке, лицо
его как-
то невольно стало выражать нечто капризное и насмешливое, нечто кокетливое и в
то же 
время высокомерное. Это как-то нечаянно, невольно делается, и даже чем
благороднее 
человек, тем оно и заметнее. Бог знает, как тут судить, но вероятнее, что ниче